?

Log in

No account? Create an account

nickol1975

Пепел СССР стучит в моё сердце

Previous Entry Share Next Entry
18 августа 1991
nickol1975
Оригинал взят у vbulahtin в 18 августа 1991
/конечно, каждый рассчитывает как-то себя в этих воспоминаниях высветить, оправдать... и тем не менее/
Олег Бакланов:
Непродолжительный срок в 1991 году он работал заместителем председателя Совета обороны при Президенте СССР.

Из записи в полетном листе: «№ 8371, ТУ-154 Б-2, борт № 85605, командир полковник Бабенко П. А., 18.08.91 г. Чкаловский. Взлет 13.02».

Жарковато, большая влажность, двигатели натужно работают, самолет набит всеми видами связи, можно переговорить с любой точкой мира…
Нам необходимо… еще раз говорить с Горбачевым, у каждого свои мысли.
Как донести главное, как убедить?
Сколько было разговоров с Михаилом Сергеевичем по поводу ухудшения положения в стране, сколько было жалоб с его стороны: плохо его защищают от нападок прессы, телевидения, «демократов», Ельцина и его команды.
Что даст этот разговор перед намеченным подписанием Союзного договора?
Еще есть шанс одуматься, принять меры, не допустить развала Союза… Слепому видно, какая угроза нависла над страной.

Ясно, что Генеральный секретарь ЦК КПСС, Президент СССР, давший клятву на Конституции СССР: «Торжественно клянусь верно служить народам нашей страны, строго следовать Конституции СССР, гарантировать права и свободы граждан, добросовестно выполнять возложенные на меня высокие обязанности Президента СССР» — уклоняется от прямых своих обязанностей.
Как это высказать, чтобы понял, прозрел?..

Головная машина останавливается возле ворот… «Зари».

Прошло минут двадцать, ждем, когда пригласят.

Плеханов и Медведев сообщили, что у Михаила Сергеевича кто-то из врачей, освободится — примет…

Прошли в небольшой кабинет, напротив входа окно с видом на фасад здания.

В углу, простенке между окнами, письменный стол, на котором не заметно ни рабочих бумаг, ни газет, лежат лишь полураскрытый большой блокнот и знакомая по ореховой комнате Кремля переносная радиокнопка аварийного вызова охраны, кресло, телефоны на приставном столе.
Кабинет производил впечатление нежилого, нерабочего помещения.
Нет книжного шкафа, прессы, одни голые стены.
Вдоль стены против письменного стола небольшой стол и два стула — возможно, для стенографистки и помощника…

Михаил Сергеевич начал жаловаться на трудности и неудачи, постигшие его самого и семью:
— Четырнадцатого или пятнадцатого, нет, все-таки шестнадцатого, случилось со мной вот это… Мы обычно с Раисой Максимовной после обеда, отдохнув, часов в семнадцать гуляем здесь по тропе, знаете, таким хорошим шагом, жара уже к этому времени спадает. И вот, все же шестнадцатого числа меня вот здесь слева в области поясницы или почки так прострелило, я еле добрался на дачу, ребята помогли, они тоже там ходят неподалеку…
Всякое думали — все-таки левая сторона, тут и сердце может быть и почки, но вот специалисты остановились на радикулите. Задержался — врачи со мной работали. Но я им сказал, пусть хоть левую ногу отрезают, но двадцатого я должен быть в Москве, надо ведь подписывать Союзный договор…

Оглядел нас — какая реакция?
Мы, естественно, сочувственно высказываемся по поводу случившегося.

Прошло минут пятнадцать-двадцать, а мы еще ничего не сказали по существу.
Воцарилось молчание, поток жалоб иссяк, слышно журчанье ручья.
Сидящий перед нами как-то едва уловимо трансформируется, он уходит глубже в свои одежды, смотрит поверх наших голов, сквозь стену кабинета…
— Прежде чем продолжить разговор, хочу спросить: кто вас послал? Кого вы представляете?

Он цепко оглядел всех нас.
— Нет! Ваши товарищи, друзья, — вырывается у меня возглас, в котором, наверное, было и отчаяние от непонимания причин нашего прилета к Горбачеву, и возмущение от готовности заподозрить недобрые намерения с нашей стороны. — Ведь держава, родина на краю погибели — все это видят…

Меня не слышит.
Его рука берет блокнот, вырывает чистый лист и быстро что-то пишет столбиком.
Восемь или девять строк в столбик. Обычно южнорусский мягкий глуховатый говор Президента на этот раз резонирует, как перетянутая струна:
— Кто так говорит? Кто так видит? Крючков?

— Но он же постоянно вам докладывает об этом! — наперебой парируем мы.

Михаил Сергеевич словно не слышит, рука делает пометку на бумаге.
— Павлов?
— Вы были третьего августа на Президиуме Кабинета министров, — поясняю я, — слышали доклады: обобщенный экономический индекс снизился до 80 % от максимально достигнутого в 1965–1966 годах, снизился по результатам работы 1991 года на 20 %. Экономика агонизирует.

— Язов?!
— По армии я хочу доложить подробно, — громко, внятно, как бы предлагая всем успокоиться, с уважительным достоинством начинает Валентин Иванович Варенников.

Но резонирующий требовательный голос продолжает называть фамилии, будто всякий раз наводя на них бинокль и размышляя:
— Лукьянов так думает?
— Депутаты Верховного Совета обеспокоены судьбой решения референдума 17 марта 1991 года в связи с возможным подписанием Договора, он, как стало известно из публикации 16 августа, не соответствует воле народа, — поясняет кто-то из нас.

Продолжают выхватываться фамилии наших товарищей.
Я пытаюсь обобщить:
— Так думаю и я, и говорил вам много раз об этом, и, думаю, все товарищи скажут свое мнение.
— Ельцин?!
— С ним разговора не было, он в отъезде в Алма-Ате.

После этой информации я слышу почти успокоившийся голос Президента:
— Вот ты, Олег Дмитриевич, и докладывай!

Я начал с того, что обобщенный экономический индекс страны снизился до 80% от минимально достигнутого ранее, а годовой темп конверсии при поддержке Президента превысил 30%. Это приводит к дезорганизации работы предприятий ВПК, объем продажи оружия другим странам снизился с 12–13 миллиардов рублей до 3–4 миллиардов, а у США вырос с 14–15 миллиардов долларов до 22–23 миллиардов. Односторонние уступки в пользу США и НАТО сводят на нет геополитическое равновесие сил в мире…

— А тебе за державу обидно, — Горбачев устало махнул рукой. — Я уже это слышал.
— Мы приехали к вам советоваться. Нужно что-то делать…
— Чего же вы все хотите? — задумчиво, с какой-то отрешенностью спросил Горбачев. — Ввести чрезвычайное положение? Но оно введено в некоторых отраслях. Здесь есть большие наработки, есть «опасности». Общество взбудоражено… Но Конституция позволяет его сделать… Я, конечно, могу подписать телеграмму, — вырывает из блокнота чистый лист бумаги, собираясь писать. — Но ведь это может сделать Лукьянов, ему даже удобней…

Дискуссия, всерьез не разгоревшись, угасала.

Перед нами сидел уставший, озабоченный человек, возможно, впервые начавший осознавать тяжесть и бремя той огромной власти, к которой он так долго и упорно стремился.
Он на вершине.

Туман, окружавший ее, рассеивается. Обнаруживаются далекие долины, ущелья, ярусы, предгорья, медленно ползущие ледники, чуткие лавины, стремительно срывающиеся в пропасть, сели и камнепады.

Выше пути нет, настал момент истины.
Что его ждет внизу: бездумно разоряемая страна, ускоренная перестройка?
Нет верных друзей, товарищей — он их не хотел иметь.
Нет линии, нет карниза, чтобы перейти на другую вершину.
Он еще на тверди, но вокруг все рушится, стремительно меняется, обнажаются глубинные слои, пласты, вершина содрогается, осыпается от разбуженной стихии.

Пора принимать решение.
— Вот надо ехать, но вы видите мое состояние, врачи замучили, — начал было при нас рассуждать Президент, давая понять, что лететь с нами он не собирается.

Я прикидываю варианты возможных в этой ситуации действий Президента.
Их три.
Либо оставить нас в Форосе до завтра, чтобы в неспешной обстановке продолжить обсуждение проблемы. Либо вызвать к себе всех нужных руководителей и допрояснить для себя вопрос перед тем, как принять верное решение. Наконец, лететь с нами в Москву.

Приглашения «остаться до завтра» — утро вечера мудренее — от хозяина кабинета не поступает.

Президент размышляет, подводя итог:
— Ну, что ж, давайте действовать.

Поднялся из кресла, давая понять, что разговор окончен:
— Вам ведь надо еще ехать, лететь…

Он подал каждому из нас руку, попрощался с чувством какой-то недосказанности — так много наболело на душе.
Но, как говорится, служба — долг, солдат — не гость…


Олег Бакланов:
— Ровно 20 лет назад вы стали членом ГКЧП. Главная интрига, пожалуй, в том, знал ли о подготовке ГКЧП Горбачев? Была какая-то конкретика в этом смысле с его стороны?
— На таком уровне конкретики не дождешься. Но, например, в Форосе он действительно нам сказал: «Черт с вами! Делайте, что хотите!»
А, скажем, 3 августа, за полмесяца до создания ГКЧП, Горбачев на заседании кабинета министров говорил почти дословно: мы — как в горах, поэтому должны работать в условиях чрезвычайного положения, иначе лавина обрушится, все погибнет.

И добавил: «Я ухожу в отпуск, а вы оставайтесь на местах, разруливайте ситуацию».
На следующий день я в числе ближайших подчиненных Горбачева провожал его в аэропорт.

Там он еще раз повторил свой запрет выезжать на отдых Язову, Крючкову, Шенину и некоторым другим. «Оставайтесь на местах, контролируйте ситуацию».

— ГКЧП не дали осуществить планы или планов толком не было?
— Не было. Все решилось в 2–3 дня. После того, как 17 августа в «Московских новостях» был опубликован проект Союзного договора. Так впервые мы (будущие члены ГКЧП. — Авт.) узнали его формулировки. Не узнали бы, может, ничего и не было бы. Ведь никто из нас на новоогаревских встречах, где и готовился этот проект, не был. Для нас их результат был — как снег на голову. Поэтому-то мы фундаментально к ГКЧП и не готовились, не прорабатывали. Да, были встречи. Но на уровне «поговорили, разошлись». И все. Спонтанно.

А тут вдруг выяснилось, что проект полностью противоречит мартовскому референдуму 1991 года, что о социализме речь в нем практически не идет, а республики фактически становятся суверенными государствами. При этом заключение Совета министров по проекту Союзного договора было отрицательное, а заключения Верховного Совета не было вовсе. А по закону оно должно было быть. Я все это прочел. Мне звонит Крючков. А потом и Язов. Стали обсуждать, что происходит. Всем стало очевидно, что 20 августа Горбачев с Ельциным отдадут нас на заклание.

— …И решили ехать к нему на поклон сами. Если Горбачев сам готовил этот проект, то чего вы хотели добиться от него поездкой в Форос?
— Хотели убедить его, что подписывать такой договор втихую нельзя, что надо обсудить его с товарищами, хоть у него в Форосе, хоть в Москве. Но Горбачев сразу заявил: «Даже если мне ногу отрежут, все равно поеду подписывать». А потом начинает ныть, как он плохо себя чувствует. Полчаса рассказывает про свою ногу. Как он шел, как его вдруг кольнуло. «Вы же видите, я еле сижу. Никуда с вами ехать я не в состоянии». Хорошо, если еле сидишь, предложи нам остаться, вызови остальных — поговорим. Так нет же.

Тем не менее каждый доложил состояние дел в вверенном ему направлении. Везде — бедственное. Особенно в партии. Короче, приперли Горбачева. Он и сказал: «Черт с вами! Делайте, что хотите! Но знайте мое мнение… А если нужен Верховный Совет, собирайте Верховный Совет». И заседание Верховного Совета было назначено на 26 августа. Конечно, это была глупость с нашей стороны. Надо было его собирать немедленно. Но Лукьянов (председатель Верховного Совета СССР. — Прим. авт.) заявил, что не сможет обеспечить явку депутатов. Хотя Ельцин в этой ситуации сумел моментально собрать Верховный Совет РСФСР, а потом с его помощью высек Горбачева.

— Если все происходило так спонтанно, как вы рассказываете, то когда же вы успели подготовить документы по созданию ГКЧП?
— Когда мы приехали от Горбачева в Москву, документы по ГКЧП и обращение к народу уже были готовы. Выкладывал их нам Крючков. Все их обсуждали. Кое-что поправили, а с главным согласились: надо вводить чрезвычайное положение. Ночью 18 августа я тоже эти документы подписал. Кстати, подразумевалось, что чрезвычайное положение будет вводиться на местах, только там, где оно необходимо. Как это было, например, с чрезвычайным положением в металлургии, где оно на тот момент уже действовало. Но никто в эти детали ведь вникать не стал, особенно после того, как Ельцин полез на танк.

— А вы разве не предвидели такого поведения Ельцина? Что он восстанет против вас?

— Я считал, что в такой ситуации он остановится. Не полезет на конфронтацию.

— У ГКЧП были контакты с Ельциным?
— Как-то мы с Шениным поехали к Крючкову. Он при нас позвонил Ельцину. Говорит: «Надо же знать меру!» Тот ему отвечает: «Я гарантирую, что никаких эксцессов не будет». Но это же были только слова. А дела быть могли. Мы понимали, что могут быть провокации. Что на нас лежит ответственность, чтобы их не допустить. И когда мы увидели, что Ельцин не останавливается и что идут разговоры, мол, ГКЧП скоро начнет аресты, то Язов, и я его в этом поддержал, вывел войска.

Я его понимаю. Язов не хотел, чтобы его войска были втянуты в кровавую бойню. Лично я тоже. Поэтому держал связь с регионами. Объяснял: «Главное, не допустить кровопролития». Потому что, если бы произошло то, что произошло под мостом на Арбате (место гибели Ильи Кричевского. — Авт.), то была бы большая кровь, и пришлось бы отвечать за нее головой.

— Бояться ответственности, вводя чрезвычайное положение, когда на кону стояла страна, по меньшей мере странно. Вам не кажется, Олег Дмитриевич?
— Вы правы! Мы проявили мягкотелость. Советская власть в конечном счете погибла из-за своей гуманности. Мы хотели только не дать подписать Союзный договор и привести ситуацию в соответствие с Конституцией. Думали, что после этого все наладится само собой. Непростительная наивность! Надо было на все наплевать. И, вопреки Конституции, арестовать 20–30 человек. Собрать Верховный Совет. Обсудить там ситуацию. И придать этих людей суду. И это было бы однозначно правильное решение. Поначалу был бы, конечно, шум. Но потом бы он стих. А страна осталась.
==============
тэтчер-гл.jpg

soviet-leader-mikhail-gorbachev-at-no-10-downing-street-with-prime-EKXMRN.jpg

Reagan Gorbachev Summit 1987

98327463.jpg
08margaret20.jpg

1jan1984---mikhail-e-raisa-gorbachev-sao-recebidos-pela-entao-primeira-ministra-inglesa-margaret-thatcher-durante-visita-a-inglaterra-1365428855804_400x621.jpg

187fe27eb441424941f301da20ed6478.jpg


promo nickol1975 february 24, 2013 20:11 12
Buy for 20 tokens
Портрет Павлика Морозова, созданный на основе единственной дошедшей до нас фотографии. nbsp;С началом т. н."Перестройки плавно переходящей в перестрелку" "демократы" и "либералы" всех мастей уничтожали всякую память о Советском Союзе, о его героях. Тогда все…